Порядок вещей

Скафандр дали мне горящий,
Как ярок в нём, как молод я.
Ученый, скучный словно ящер,
Дал старт, а сам был у руля.

Летел сквозь розы звёзд, минуя
Скопления туманных тел.
Душой открыт для поцелуя,
В пустую комнату влетел.

Она ещё тепло хранила,
Но всё-таки была пуста.

Науки зоркое светило
Просматривал отчёт уныло
С голубоватого листа.

Придавлен платною блондинкой,
Лежу. Будь проклята и сделка, и фуршет.
Путь проклят дорогой паштет.
Сигару б мне и старую пластинку,
В которой снег идёт и счастья нет.

Японцы оплатили всё. В семью
Теперь я не вернусь.
Над документами слезами обольюсь:
Какую же свинью...
Ах, мне бы Феденьку и Оленьку мою.

Но подан подмосковный лимузин,
И едем закреплять успех.
Какой тут, блядь, успех?
Тошнит уже от этих Ян и Инн.
Мы разве звери на виду у всех?

В который раз я открываю дверь,
Чтоб возвратиться в прошлое - тогда
Я успокоюсь, ты уж мне поверь.
Но чёрным коридором темнота,
Как праздник, не включённый в календарь,

И снег летит, и сани едут вдаль.

Дай мне послушать уток,
Крякающих, трубящих
В свои самодельные дудки,
Семью коммунальную эту.
 
А ты, тишина под камнями,
А ты, тишина в травах,
Я и так могу догадаться,
Что ты всегда рядом.
 
Будет мне пора закругляться,
Ложиться под шум утячий,
Черты мои заострятся,
А ведь надо бы закруглиться.
 
Но ты, тишина под камнями,
Плоская, словно блюдце,
Но ты, тишина в травах,
Заостренная – всё иначе.
 
Дорогие друзья, подруги,
Так всю жизнь и проговорили,
А я всю жизнь вас и слушал.
Если б ты не была так рядом.

Так он умер четыре года назад. Я в шоке была.
 
Как? Я же его видел,
Шел по рынку…
Приценивался к овощам.
 
Хотел окликнуть, да как-то вдруг постеснялся.
 
Кого?
 
Михайлов.
Осунувшийся, серьезный
Серьезно так рассматривал огурцы.
Какая-то ошибка…
 
На Новодевичьем хоронили. Игнатьев был.
 
Не знаю, не уверен.
Игнатьеву я бы не стал…
 
Полинка. Она же его любила.
Я с ней два вечера тогда по телефону.
Сорок четыре, сердце.
 
Ладно, ладно.
 
Иду домой. Навстречу лепит жирным снегом.
Мокрая собака пристраивается, идет рядом
Открытые торговые ряды. Последние торговки
Сворачивают свой нехитрый ассортимент
Прищепок, вешалок…Как вижу: он, Михайлов
Серьезно, как перед судом, как будто это дело
Жизни и смерти, пытается вернуть товар
Почти со злобою, серьезно так читает
С бумажки о защите потребителей.
И голос его звучит как ровный шум далекого мотора
Лишь слышится глухое: «ара», «ара», товара,
Слов почти не разобрать.
Он бледен и, кажется, не узнает меня.

…И этот набор звуков я называю музыкой.
Да. Уводящей туда, откуда… а впрочем,
Отовсюду есть и свет и значение
И выход. Птицы летят на выход.
 
Мы говорим на одном языке
О разных вещах.
Мы говорим об одной вещи
На разных языках.
 
Я вспоминаю обстоятельства своей жизни,
И они мне кажутся очень правдивыми.
Жемчужное облако обмана,
Черная земля под ногами.
 
Хочется взять надежду из ниоткуда.
Берем ее из любви, из запаса времени,
Из встроенного чувства бренности,
То есть, получается, действительно – из ниоткуда

В виду имея лес кирпичный,
Я по лесу гуляю своему,
По дендропарку. Там и леший бродит,
Литературно оттиск четверни
В полузамерзшей грязи оставляя.
 
Над головой команда небольшая
Осенних птиц (семь-восемь):
Опыты полета в прозрачном свете ставит.
 
До Африки, докуда там еще,
Мне даже не представить – улетите.
 
Так вот. Почти что растворившись в быте,
Я на природе снова сам себя
Как будто начинаю замечать.
Вот на нос тихо посягает холод,
Вот под ногой зачавкало…
Я будто начинаю отличать
Себя от окруженья:
Право, лево, трава, земля,
Осенний воздух, птиц перемещенье,
А вот и я.
 
Вернусь, и в зеркале домашнем отразившись,
Нос, щеки - устаю перечислять -
Сдаю без боя (торжествуйте) само-
Идентификацию: пью чай,
Ем бутерброд, подбрасываю сына,
Случайно ссорюсь и мирюсь с женой,
И в этом быте, а, вернее, ритме
Я растворяюсь – на день, на неделю,
Чтоб снова, невидимкой – куртку, шарф,
И в лес. А по каким делам? – не знаю.
Бог знает. А уже – зима.

И голос, хриплый и большой,
Себя почти не узнавая,
«Как розы пахнут хорошо» -
Произнесёт, и грозовая

Метнётся молния, и тут
Всё обозначится так резко,
Что сквозь окно и занавеску
Деревья в комнату войдут.

Я люблю президента. За что же его
Не любить. Ипотека. Квартира.
Я неплохо живу и прошу одного:
Чтоб таланта и денег хватило.

Отвратительна ложь. Но прекрасней всего
Летний лес и вечернее солнце.
Я сильнее, чем лес, не люблю ничего.
Лес, природа. А что остается?

Нет, со временем ждешь от всего перемен:
Президента слегка изменили,
Валят лес и портреты снимают со стен,
Остальное, как водится, в силе.

Вчера, глядя в окно,
Я увидел тебя такую,
Какой всегда помнил.
Серое пальто, берет
 
Ты стояла на дорожке
И будто ждала.
Я почувствовал вину и радость
И наслаждение от предвкушения близости.
 
Ты стояла неподвижно,
Такая же, как десять лет назад,
В твой двадцатый день рождения.
Играло радио,
«Ангел в моем сердце» -
Пел Мик Джаггер.
Ты не становилась ни ближе, ни дальше.
 
А потом к тебе подошёл ребенок,
Незнакомая девочка,
Взяла тебя за руку,
И вы пошли через двор в сторону леса.
 
Была осень,
И я понял, что ты не зайдешь.

Что мне, спасительным серым ядом
Разнообразить свою еду,
Чтобы молчанье услышать рядом
Или ворчанье: иду, иду.

Так постоять у стекла стального,
К холодку его плечом прислонясь.
Химии ангел, а остального -
Пленник и грязь.

Клейкие ротики трав, и травы,
Эти березки и камыши,
Озеро белое из оправы
Тускло блеснёт – и ни души.

Тише – и голос вернётся эхом:
Снова как будто с такой тобой,
Той, от которой я не уехал.
Серое платье и голос твой.

Слышу: отчётливо мне внушили,
Скопищу атомов – для чего? -
Быть человеком, лететь в пучине,
Плача без голоса твоего.

О, печаль,
О, птичка на проводе.
Золотая даль,
И близкое в золоте.

Ягоду сорвёшь -
И тает, и таяло,
Таяло когда-то, да все растаяло.

Вот оно, настоящее,
Между сорвёшь и таяло,
Каменное, молчащее,
И летишь по проводу.
Что же ты со мною – ушла, оставила.
Я звоню по поводу…

Облака большие,
Небо движется,
Лес внезапный
Выплывает из золота,
Тени опускаются,
Легче дышится
На окраине большого города.

Хочу поделиться своей радостью. 20 июня у нас с Олей родился сынок, Федя. Сейчас ему, стало быть, идет третий месяц.
( Читать дальше... )

Светлее радости, снега синее, ярче грозди рябиновой,
То, что дано в ощущении, то, что дано
В ощущении. Снег, свет, гул голубой и малиновый.
Я погружаюсь на дно.

Осторожно, не спи, вот ребенок святой и растерянный,
В ощущении нового, обретая дом, воздух, звук -
Там и дно белоснежной простынкой застелено,
И касание рук, рук касание, рук.

Шторы, ветер, свет врывается в тихую комнату,
Вот и лето (о, господи, как это быстро) прошло.
Зреет солнечный плод, животворное плавится золото,
Я вдыхаю твой цвет: и дышать тобой хорошо.

Слово из воздуха, как человек на пляже,
Вдруг обретает счастливую наготу,
Стеснительно избавляется от брюк, рубашки,
Ложится, разворачивает газету.

Первую жизнь держим в памяти, вот – вторая.
Человек, слово, солнце – и заново:
Беззвучно кричит, зевая,
Щурится от ярко-белого, ярко-синего.

Кто мы из воздуха незаметного,
Кто мы легче слова, лети, нелёгкая,
Крылья расправившая газета,
Близкая, средняя, совсем далёкая.

Утро туманное, утро седое
Треск и шипенье слышны
Всё зарастает былое, былое
Окна отворены

Ниже, густой, отстранившийся голос
Ниже и ниже, во двор
В тонкой расческе серебряный волос
Волосы, волосы, вздор

Дай мне немного как с ложки варенья
В детстве – светло, горячо –
Этих простейших вещей повторенье
Спой эту песню ещё

Что оторвалось – того не забуду
Выше и выше и вот
Ангел последний летает повсюду
В каждой минуте живёт.

Танцевала так ты в этом платье, котором,
Платье, в котором цветок выглядывал из цветка,
Как ты красива – смотрел и думал – как далека,
Так ты кружилась, сама становясь узором.

Всё пронеслось: застолье, и музыка, и такси,
В котором я погибал на твоих коленях,
Как ты могла за эти годы так расцвести,
Годы, в которые мы ничего не сумели.

Так ты говоришь – всё бессмысленно, жизнь жива.
Жизнь продолжает жить без тебя, так что же.
А за окном всё те же цветы, те кружева,
В жёлтом свету лицо твоё всё особеннее, всё строже.

На фуршете зевоту не мог удержать,
Думал: свет красноречия пуст.
С облегченьем: в метро, и ложился в кровать,
И во сне расцветал то ли лес, то ли куст,
Душный трепет разбуженных уст.

Тишину на страницах люблю, тишину
Во дворе, тишину молока.
Так особенно плыть неспеша, одному,
Чтоб скамью под затылком качала река,
И смещались чуть-чуть облака.

Свойство верных слов – слегка холодить,
Свойство верного сына - расти,
Чтобы было легче шутя уходить
В молоко, в нежилые кусты,
Закорючки, воротца, кресты.

Вот сны на деньги обменяли,
И встанешь и глядишь с тоской:
На освещённом одеяле
Оттиснут венчик голубой.

Он в памяти на год остался,
Хоть к вечеру почти пропал.
Развпечатлился, отстирался -
Остался тоненький овал.

Порой щекой к нему прижмёшься,
И будто звон из пустоты,
Что кажется: вот-вот проснешься,
Но глаз не открываешь ты.

Нежива, величава, светла, ледяна, тонка –
Под обрывом течёт река.

Через сад, до обрыва,
Пройду торопливо,
Мимо чёрных стволов,
Мимо мокрых ночных плодов.

Ночью, в белом огне, как хозяйка в белом окне,
Ты являешься мне.

«Говоря, говори» - говоришь – «Говоря, говори».
Неподвижный камыш
Серебрится до самой зари.

Я о том говорю,
Что люблю я о том говорю,
Как трепещет вода на краю.

Как в зелёной волне
Как вживую являешься мне,
И протянешь ладонь - и огонь пробежит по спине.

Что молчишь ты, усталая, злая,
Недовольная кошка моя?
Будто бы не кормлю, не ласкаю,
Твой хозяин как будто не я.

Не суди – отвечает – так строго.
Отвечает и снова глядит.
Улизнёт. Обернётся с порога.
Плошкой с ужином загремит.

А потом, не доев – подменили -
Заберётся ко мне на кровать,
И, мурлыча, урча (ты ли, ты ли?) -
Целовать, целовать, целовать.

Даже то умирает,
Что неумираемо.
Дуб глядит, и кора его
Чешуйки роняет.

Жук древесный,
По каменным лаковым клавишам,
Или всё же – небесный.
Весна, снова птицы на кладбище.

Всё растет
В эту сторону, дивно короткую,
И с улыбкой, прозрачной и кроткою,
Всё пройдет.

Дорогие и неугасимые
Макушки церквей,
Утренние, дневные, неисчислимые
Для цариц, царевичей и царей.

О господи без правил и речки лепесток,
Ты окуня заставил, а молнию не смог.
Катилась, укрывала, а ты достал и вскрыл
И пламя запоздало в продрогшей плоти скрыл.

Мы двигались и плыли, и плыли, и плыла
Звезда речная или нас молния вела
До дальнего вокзала, улыбки без любви,
Где ты мне прошептала: ты сам её лови.

Но господи летящий, не знаю я зачем,
Где сердце стынет чаще и осень насовсем,
От бедных сновидений разбавленного дня,
И плачет лист осенний: любила ли меня?

Любила. Помнишь: «плыли, и плыли, и плыла
Звезда речная или нас молния вела...»
Той музыки бессловной я помню каждый звук,
И ты смеёшься, словно букет летит из рук.

Белый колокол тишины,
Хвойный лес без молотка и гвоздя.
Великие тени большой страны,
Где лишь облако, полушутя,
Заходит в продовольственный магазин
(Всё остальное – всерьёз),
Отвратительных берёт папирос.

И потом, где по-прежнему ни души,
У реки, у большой травы
Смотрит, курит на камыши,
Улыбаясь: а вы, а вы?

А мы, пиджак на локте залатав,
Так серьёзны, что всё простим:
Этот страшный багровый закат,
Облако розовое, горький дым.

Ограду сделали неправильно:
Зачем-то патина и лилии.
Но – раз отлили – то отлили,
На майские уже поставили.

Быть может, это шутка папина,
На том и порешили: шутка.
Она и впрямь смотрелась жутко,
Вся эта сказочная патина.

Такое недоразумение,
Что понемногу, понемногу
Все выпили – и Слава Богу.
Нарезка, холодец, пельмени.

И хрен с ним, с золотыми лилиями.
В конце ж не лилии останутся,
Не имена и даже не фамилии,
Тем более, возможно, папе нравится.

Ты нежности цветок, ты гул воды солёной,
Ты входишь запоздало в дом.
И дом плывет бесцветный и влюблённый
Как сладок первого прикосновенья гром.

Беспечных дней люблю простое назначенье
И осязания простую красоту
Когда горит стыдливое свеченье
И тёплый плод я подношу ко рту.

О чём сказать могу – о том, что происходит
Со мной, сейчас, и больше, чем со мной
Так ясный гром, смертельный, сладкий входит
В пятиэтажный дом земной.

Дорогая Оленька, с днем рождения тебя! Размещаю эту корявую запись, так толком и не разобравшись, как вставляются фото, а уж выбрать единственную фотографию из многих - задача и вовсе непосильная. Каждую вторую фотографию я уже люблю (тебя на ней, конечно), а на оставшихся ты похожа на мультперсонажа, и невозможно смотреть на них, не радуясь. Я уже и так засел на час, рассматривая наши фотоальбомы (а вместо этого мог бы и должен был давно приготовить ужин), поэтому беру, отчаявшись, первую попавшуюся. Зимний день, клонящийся к вечеру, мой троюродный брат, свалившийся как снег на голову, мы гуляем втроем по Царицыно. Мамаши с детьми, лыжники, Саша все еще смахивает на Депардье. Обнимаю тебя и люблю. Не болей и будь счастлива.

Сегодня день рождения у моего друга и прекрасного поэта Вадима Керамова (vadker ). Вот некоторые из его стихов, до сих пор так и не изданных книгой.
Будь счастлив, Вадим.


Когда смысл ушел

А когда смысл ушел
Дал я верное слово
Мыть посуду и пол,
Чтоб сойти за живого

С наступлением тьмы
Неподвижным планктоном
Круглый год ждал зимы
В переплете оконном

Здесь никто не живет
Моль была, улетела
И письма не пришлет
В общем, скучное дело


Лента

Красив человек, бегущий от смерти, по дороге ведущей к смерти -
Лента финишная, наилегчайшая, велика на труд -
Все ближе мгновение, лишенное тверди,
И жарче трепет десятилетий,
Голос во мгле: это за мной идут.

Что явило меня, и куда простираются тени
От камней землеродных и чем проверяется век?
Растущее знанием, быть может, я лучшее из растений,
Живущее верой, быть может, я лучшее из животных,
А все еще не человек.

Что меня вырвет из круга, как не круг больше круга.
Смерть - все та же история плена, за нее не дашь и пятак,
Не добавка, не выворотка, не беда, не подруга
А только имени перемена,
Но и это не так.


Без названия

Когда в квартире отключили свет
И громогласный мир сошел на нет
С внезапной пустотой наедине
Я произнес молитву в тишине

Из вырванных материй темноты
Из лоскута овеянного мраком
Она слагала свет волшебной красоты...
Я не шептал уже, я плакал

И на колени пал, и полз во тьме
И целовал, что попадалось мне

( еще 10 )

Всё верно или всё равно,
Мой месяц-друг меня покинул,
А город залезал в окно.

Так время спешное стремится
Ворваться внутрь и унять,
Взбить одеяло, простынь смять.

Но всё же, месяц, жаль мне, жаль,
Что ты слетел, и всё равнее
С моим сердечным твой хрусталь.

А раньше ночь была чернее,
И ты недвижимо висел
В мерцании летящих стрел.

Я хожу, я дышу, я потею,
Испражняюсь - и всё же ведом
Синим светом, что я не умею
Объяснить. Размышляю с трудом,
Что, возможно, действительным духом
При рождении был оснащён,
Осязанием, зрением, слухом -
Но лишь духом я есть освещён.

И оставлено будто на память
Мне опрятное тело моё,
С этим телом я был ростом с палец,
Этим телом я имя твоё
Произнёс и наверное с ним же
Растворюсь в однозначной воде,
И поэтому ближе и ближе
Это тело – и будто нигде.

Но и в слабом пятне путеводном
Дан и мне перевёрнутый блик,
К процедурам готовлюсь я водным:
Вижу я перевёрнутый лик,
И становится сердце на место,
И становится просто в душе,
Отчего – мне пока неизвестно,
Но значительно легче уже.

Что стихи? Наполняет стихами
Недохоженный лес сентября,
Вот брусника слепыми кружками,
Вот опята не прячут себя.

Насыщается влагой газета,
Кисло пахнет коричневый нож,
Что словами дорога не спета,
По которой с корзинкой идёшь.

Или наоборот: всё стихами,
До гнилого газетного дна,
Где расходится небо кругами,
И замшелая шляпа видна.