Порядок вещей

Ты создал столько времени, что странно:
На что оно и на кого оно.
Осенняя безлюдная веранда,
Полуживое длинное пятно
Полуденного света. Если только
Не до смерти зажмуриться – тогда
Запрыгают горящие иголки,
И разойдётся тёмная вода.

С обратной стороны любого зренья
Уютнее и тише и страшней.
- Который час?
- Возможно, осень.
Время.
Зима, возможно. Что тебе о ней?

В газете написали: снег растает.
В газетах врут. И всё же иногда –
Глаза откроешь: видишь, подступает
К веранде неподвижная вода.

Под условья задачи
Подгоняя случайный итог,
Повяжу тебе, значит,
Оренбургский пуховый платок…

Не вокзал, не больница,
Не казённые сны и вокзал,
Чтобы мать, а не птица,
Чтобы обнял и тихо сказал:

За коня и полцарства -
Не представить, и сказка не в том,
Чтобы хроники Марса
Оживали в пространстве густом,

И летел истребитель,
Истребляя красиво вокруг,
Чтобы сцена и зритель
В замирании плещущих рук.

Всё прошло – незадача.
А задача была – не была,
Чтоб спасти тебя, значит,
Как сама ты спастись не смогла,

Чтобы Зыкина пела,
Будто воду последнюю пьёт.
В том-то, вроде, и дело:
Так никто никогда не споёт.

Сколько лет, скажи, кукушка, сколько белых лет.
В чистых листьях поселился белый свет.
В листьях павших затаился молчаливый груздь:
Не замедлят шаг, не встретят. Ну и пусть.

Сколько лет пройти, касаясь пожилых ветвей,
Заглянуть в овраг, где грянет соловей,
И до головокруженья под большой сосной
Запрокинуть и остаться. Что со мной?

Этот лес над головою, обагрённый лист,
Чей-то вовсе незнакомый сонный свист,
Бледный свет, дрожащий бабочкой в стекло.
Всё, что всё-таки случилось и прошло.

Кошка в доме появилась,
Просто села и сидит.
Тонкой лапкою умылась,
В сторону мою глядит.

Как вести себя – не знаю.
Как лежал – так и лежу,
Невнимательно читаю,
На животное гляжу.

Разве что-то изменилось,
В смысле, есть ли смысл в том:
«Кошка в доме появилась».
Я не знаю, что потом.

Надо бы еды насыпать,
Надо бы ей имя дать,
Может, праздник. Может, выпить.
Может быть, гостей позвать.

Там, где раньше пусто было,
Стало мягко и светло.
Умываешься без мыла,
Выгибаешься тепло...

У марсиан потешный клюв и деловая хватка.
Как допустили? Как вообще они проникли к нам?
Зачем я трачу кровные на марсианский хлам?
Неужто мы рабы теперь и вымрем без остатка.

Убожество. Тупой гламур. На кой мне рестораны,
На кой разумное суфле и прочее дерьмо.
Я раньше думал, что живу. Теперь оно само
Приходит за меня домой и спать ложится рано.

И даже в этот мёртвый час, когда оно устало,
Я не уверен, кто кого сейчас перехитрил:
То ль я себя, трясясь от злобы, ядом отравил,
То ли оно свои присоски режет запоздало.

Горел одноэтажный дом, и пламя
Всё хлопотало в нём.
Горячими, проворными руками
К отъезду будто прибирало дом.

Сдувало пыль с дубового комода
И наводило блеск
В тех уголках, где раньше год от года
Жил паучишка, да теперь исчез.

И в зеркале неровно отразилось,
Как в медленной воде,
Лицо в очках, руки неторопливость,
Снежинка в бороде,

Затем быстрее: чемоданы, сборы,
Мелькание дверей...
Стирай, огонь, беспечные узоры,
Стирай скорей.

Сверкали сны в бесплотном теле,
Горячий воздух говорил.
Он говорил, как в том апреле
Нас поднимали из могил,

К любимым снова возвращали,
К надёжной службе и друзьям,
И все посмертные печали
Научно удаляли нам.

Нам уделяли хлеб и воду,
И уваженье и любовь,
Однако, не прошло и года,
У нас опять свернулась кровь.

Мы уходили понемногу,
И в прессе шум не поднялся.
Сказали разве: "Слава Богу,
Эксперимент не удался".

Принарядили, проводили
И распылили в пустоте,
Чтоб те, которые в могиле,
Могли сказать: «они – не те».

А мы – летели как летели.
И знали, что наступит час,
Когда без слов, на самом деле
Из пустоты поднимут нас.

Когда бы нас не так любили,
Гробы с любовью не несли -
Мы б незаметно так и жили
И в землю заживо вросли.

И наподобие скворешен
За бедной старостью слепых,
Мы б слышали, как лес безбрежен,
Иных людей и песни их.

И смерть казалась бы загадкой
Для тела, но не для души.
Дай постоять вот так, украдкой,
Быть нелюбимым разреши.

Весь покрытый зеленью,
Абсолютно весь,
Остров воскресения
В океане есть.

Без вести пропавшие
Люди там живут,
До смерти уставшие,
Песенки поют.

И лазурь качается,
И не гаснет свет,
Что-то не кончается
Вот уж сотню лет.

Им бы воскресение
(Сколько можно жить?)
Им бы воскресение
Взять да отменить.

Чтоб листва лавиною,
Манго и кокос,
Чтоб обнять любимую,
Не жалея слёз.

Всё было обратимо и цвело,
И солнце за пригорок опускалось -
Как будто птица прятала крыло.
И заново наутро распускалось.
Всё было обратимо и цвело,
Меня теченье под руки брало,
Жук умирал, но тоже обратимо,
Являлся он из голубого дыма
В сияющем от света пиджаке,
При усиках и котелке.

Отец мне подарил калейдоскоп,
И я смотрел тогда в него часами.
Путём пытливых бесконечных проб
Я заключил: цветы не исчезали.
Отец мне подарил калейдоскоп,
По телевизору показывали гроб,
Процессию подушек с орденами
И Брежнева с закрытыми глазами.
Я щурил глаз – и мёртвые цветы
Вновь разворачивались из пустоты.

Мы ехали в автобусе домой,
В нём пятна света плавали, как рыбы.
Я чувствовал, что это не со мной,
Я будто сплю, хотя глаза открыты.
Мы ехали в автобусе домой,
Отец и мать стояли надо мной,
И мне как будто наяву казалось,
Что ничего на свете не осталось,
Прошло свой круг – и круга не осталось.
Что ничего на свете – Боже мой.

На маленьком острове
Девушка Мэри живёт,
Острой иголочкой
Платье нарядное шьёт.

Будто бы золото,
Будто бы рыба-луна,
Жёлтое-жёлтое…
Как засияет она.

Платье нарядное
Да стоптанные башмачки:
Жадными взглядами
Смотрят вослед моряки.

Будто бы золото
Плавится в диких мозгах,
Пристань качается,
Кружки белеют в руках.

А Мэри, как бабочка,
Сядет и тут же вспорхнёт,
Платье качается,
В воздухе синем цветёт.

Кто же осмелится
Вспомнить, как Мэри дурна,
Как нежеланна и
Как некрасива она.

Пристань качается,
Мэри ложится в кровать.
Руки тяжёлые
Будут ее обнимать,

Будет потухшее
Платье на стуле висеть,
Мэри, как лодочка,
Будет куда-то лететь.

Лёгкие ангелы,
Ангелы дальних кровей
Встали невидимым
Строем над Мэри моей.

Платье красивое
Снова надеть помогли,
Лунной дорожкою
Мэри домой повели.